Наверное, это был кататонический ступор или что-то вроде того — Эсель не очень разбирался во всех этих психологических штучках — когда Ланге начал расстёгивать ремень. Первой шальной и, вместе с тем, панической мыслью было «Выпорет! Он точно меня выпорет!». Пряжка звякнула, Ланге расстегнул ширинку и в шальной и панической (и ещё немного испуганно-предвкушающей) мысли изменилось несколько букв.

Но ни первое, ни второе предсказание не сбылось. Если честно, чтобы такое предсказать, нужно обладать воистину извращённой фантазией. Эсель был куда скромнее в своих предположениях и потому просто смотрел на то, как кровные двести евро готовятся на отправку в мусорный бак.

Ланге закончил. Ширинка вжикнула, ремень вернулся на место. Стало так тихо, что он мог расслышать смех оставшихся в ресторане людей и клёкот летящих высоко над головой птиц. Эсель открыл рот, но не нашёл слов. Закрыл его, поддел носком ботинка пятку другого и скинул. Второй отправился следом. Он каким-то механическим, неживым движением снял носки и бросил их сверху. Переступил голыми ступнями по ледяному шершавому асфальту в попытке вспомнить, как именно нужно двигать ногами, чтобы поскорее убраться отсюда. Кивнул и качнул головой одновременно. Неопределенно, невнятно, мол, забирай этот свой трофей. Развернулся — всё ещё в немом ступоре — и ушёл к своей машине. Пиджак так и остался остался в ресторане, но Эселю, если честно, было на него совершенно наплевать.

Они встретились через пару дней — сначала на последней репетиции, потом в гастрольном бусе. Наверное, он должен был испытывать неловкость. Или ярость. Или презрение. Но вместо этого Эсель чувствовал... ровным счётом ничего. Как будто этот эпизод, наконец, раскрыл ему глаза на человека, которого он горячо ненавидел и которым искренне восхищался. И чёрт его знает, что стыднее: ненавидеть того, кто обоссал тебе ботинки или восхищаться им же.

В оркестре решили, что его подменили. Кто-то поговаривал, что просто давно было пора успокоить Ноймана и дать ему место первой виолончели. Но кто о чём бы там не судачил, всё это время Эсель упрямо здоровался с Ланге первым, скупо улыбался (чего не делал никогда раньше) шуткам и даже не пытался вылезти на первый план, всякий раз, когда оказывался с ним в одном разговоре. Эсель не игнорировал его, но держался на расстоянии так, как если бы ему и вправду было наплевать на Ланге и на то, что он сделал на парковке.

У оркестра начался ежегодный тур, и времени на самокопание не осталось. Первой остановкой оказался Кёльн. В Кёльне жил Евгений и, видит бог, не существовало лучшей компании для того, чтобы приятно провести несколько бессонных ночей.

Эсель не стал пренебрегать возможностью и назначил свидание сразу в номере, не озаботившись проверить, кто именно займёт соседний.

* * *

Ланге проявил чудеса вежливости для человека, который не только выпил вчера ночью больше положенного, но и закрепил всё это гимнастическими упражнениями на бревне. Он открыл дверь и даже что-то связно сказал. Относительно связно, потому что Эсель не заметил ни единого проблеска мысли в его взгляде.

А потом он захлопнул дверь.

Просто взял и захлопнул — с чувством, с полной уверенностью в собственном праве выгнать его за устроенное ночью или, может быть, ещё за какую обиду, которую тот лелеял в своих разжиженных алкоголем мозгах. Эсель, признаться, был к этому готов. Он был готов к шантажу, оскорблениям и насмешкам, и даже такому относительно вежливому отказу с закрытием двери перед его носом.

Не был он готов только к собственным закостеневшим рефлексам, которые явно в последнее время обходили область головного мозга, устремляясь сразу к той части тела, что искала приключений. И которая вчера, признаться, их получила в достатке.

В общем, Эсель, страстно желающий высказать Ланге всё, что он думает по поводу того, как тот вчера фальшивил весь вечер сначала с Сасси, потом с виолончелью, просто напросто не успел убрать пальцы из дверного проёма.

Простое математическое упражнение, Эсель. Твои пальцы, плюс захлопнутая дверь, равняется минус первая виолончель. И плюс первая, но та, которая этой дверью хлопнула. Но когда хрустнули кости — Ланге явно не пожалел силы — Эсель об этом даже не и подумал. Он просто взвыл — нечеловечески, что-то между «иуууууууууу» и «ааааааааа» — уронил бутылку и выдернул ладонь, прижимая к себе и баюкая, как ушибленного ребёнка.

Первые несколько мгновений после его воя прошли в тишине. Эселю нужно было время, чтобы осознать случившееся. Мелькнула мысль — хорошо, что их утро началось глубоко за полдень, потому что иначе здесь собралась бы уже половина этажа. Но трезвое меньшинство успело разъехаться, а оставшиеся вряд ли нашли бы в себе силы выбрать из номеров даже если бы им сказали, что нынче в баре наливает вино сам Иисус Христос.

Он молчал, как тогда, на парковке, и смотрел на Ланге со смесью детской обиды и непонимания, продолжая качать стремительно распухающие пальцы в своей ледяной руке. Честное слово, Эсель хотел заорать. Хотел пройтись по всем его родственникам, вплоть до покойных, но голосовые связки будто перерезало ножом. Это было что-то вроде того ступора на парковке, и, ей богу, ему пора уже дать название «ступора Гюнтера Ланге».

— Ты мудак, — нашёлся, наконец, Эсель. И с каждым словом, в нём как будто понемногу выкручивали громкость на максимум. — Ты мне пальцы сломал! Пальцы, блядь! Как я буду играть?! Конечно же, блядь, никак! Господи, завтра концерт, а ты...

Он не замечал того, как побледнел Ланге, и когда тот сделал к нему шаг, Эсель отшатнулся.

— Не подходи! Даже рот свой не открывай!

Эсель пнул ему под ноги бутылку виски из мини-бара. Бутылка улетела куда-то вглубь номера, миновав Ланге. От этого стало ещё обиднее, и Эсель едва сдержал от того, чтобы не завыть снова.

* * *

Одно растерянное и испуганное «Эсель» против тысячи язвительных, насмешливых, безразличных, скучающих и крайне раздражающих «Нойман».

Ланге был похож на нашкодившего пса — не хватало только прижатых к голове ушей. Воображение живо дорисовало эту картину, и Эсель, возможно, нашёл бы её забавной, если бы не боль. Ладонь горела и пульсировала, пальцы подёргивало мелкими вспышками, как если бы кто-то подключил к нему диод с подачей тока. Он готов был поставить игрушечный смычок против виолончели Дюпора, что у него всё-таки сломаны пальцы. Мозг упрямо отторгал этот факт, но продолжал гонять туда-сюда простую логическую цепочку: сломаны пальцы — прощай карьера виолончелиста. Навсегда.

Наверное, то же самое понял Ланге. И, судя по нервному суечению, оценил размер судебных издержек, которые ему придётся понести, если Эсель подаст на него в суд. А Эсель подаст. Здесь должны быть камеры? Определённо, должны быть. Он вытрясет из этой псины всё до последнего евро и не даст ему занять место первой виолончели, не пройдя девяти кругов ада. Он... Ни черта из этого он не сделает. Эсель мог бы изображать из себя мудака с той уверенностью, с какой изображал его в работе, но что-то — может во взгляде, может в голосе, может и в этом бестолковом метании — заставило его притормозить. Да, у него были недоброжелатели в оркестре, но Ланге, признание вслух потонуло бы в скрипе зубов, к ним не относился. Раздражал — да, только раздражение это было исключительно внутренней проблемой Эселя.

А Ланге продолжал суетиться, сбивая внезапный порыв рефлексии. Приложил лёд — пальцы обожгло холодом, и Эсель зашипел сквозь зубы, пытаясь оттолкнуть его руку. Прикосновения больше бесили, чем успокаивали.

— Засунь пальцы в дверной косяк и хлопни, а потом погладь себя ими по голове. Потрясающий эффект, очень советую, — рявкнул он, когда поднялся на ноги и смог вывернуться из рук Ланге. Ещё чего — тащиться на нём до самого ресепшена. — Не смотри на меня так, Ланге, у меня нет с собой косточки... Не... неважно.

Эсель сделал шаг назад, не давая снова приблизиться к себе. Прижал руку к животу, приподнял подбородок. Пульсация боли замедлилась — то ли помогал лёд, то ли Эсель просто к ней привык.

— Я не буду подавать на тебя в суд, если ты этого боишься, — устало произнёс он, подхватив тон родителя, которому предстояло побеседовать с очень капризным ребёнком. — Я даже не упомяну, что ты причастен, окей? Только...

«Только откажись от первой виолончели», — подсказал тоненький голосок зависти в голове, напомнивший о том, что место досталось ему лишь потому, что Ланге облажался на прослушивании. Эсель сжал губы в тонкую линию и резко, по-лошадиному, встряхнул головой.

— Только отъебись от меня.

* * *

Как-то на одной из фан-страничек он наткнулся на отдельную тему, посвященную личной жизни Ланге. Не то чтобы Эсель мог узнать оттуда что-то принципиально новое, но вот почитать фанатские теории, которые не уступали в своей серьёзности масонским заговорам, было весело. Например, отдельная ветка затрагивала мучавший всех фантов женского (и частично мужского) пола вопрос: почему Гениальный Виолончелист Гюнтер Ланге в последнее время появляется исключительно в компании своего былого соперника. Половина рассуждала на тему их бурного романа, вторая называла первую поехавшими извращенцами.

Но, на самом деле, не это привлекло внимание Эселя. Любопытнее оказались рассуждения о том, каким же фанатам представлялся Ланге в отношениях. Из всей романтической чепухи и фанфиков уровня восемнадцать плюс ему запомнился комментарий одной дамы с сиба-ину на аватарке (на секунду он даже подумал, что сам Ланге заявился в тред, чтобы поучаствовать в обсуждении, но стиль письма был слишком уж чуждым). Дама написала, что Ланге, наверное, из тех, кто обожает делать своей второй половине сюрпризы.

Эсель смотрел на свою босую вторую половину с сюрпризом в руках, очень явно ощущая, как предательски дёргается глаз. У него были вопросы, много вопросов. Например, где остались ботинки. Или зачем засовывать в штаны смычок. Или почему у Ланге на ухе запеклась кровь, а под глазом переливался всеми оттенками сине-серо-чёрного свежий синяк. На фоне всего перечисленного петух в пиджаке смотрелся как само собой разумеющееся продолжение картины. Как последний взмах кисти пьяного обдолбанного художника.

Но по-настоящему смутило Эселя то, что птица тоже была в говно. Кажется. По крайней мере, смотрела она на него печально осмысленным — «ща блевану» — взглядом. Подробностей процесса спаивания будущего супового набора он, если честно, знать не хотел.

— Говорит петушок, да, милый, всё-так, — отрывисто сказал он, когда смог вернуть себе дар речи. Ланге глупо улыбался и прижимал к себе завернутую в пиджак птицу так нежно, что ей богу, время регистрироваться на том форуме и создавать тред «Ланге — птицелюб». — А собачка говорит «гав». А знаешь что говорит ослик? Ослик говорит, что тебе стоит вернуть эту птичку туда, откуда ты её взял. Или разделывать её ты будешь сам.
* * *
Дальнейшие события развивались настолько стремительно, что Эсель просто не успел облечь своё мнение о них в более или менее цензурную форму. Главный герой любимого гюнтеровского бульона рванул вперёд, вцепился в рукав наспех надетого халата и, оставив автограф в виде трёх борозд на его лице, взлетел вверх настолько, насколько хватило куриных сил, помноженных на желание жить. На шкаф. И оттуда — Эсель украдкой ущипнул себя за запястье — послышалось слово, которое при Ланге нельзя было употреблять всуе. Кажется, слово было сказано не отдельно, а в осмысленном предложении, но несчастное эселевское рацио, разбуженное звонком в домофон в три часа ночи, всё ещё искренне надеялось на то, что это всего лишь сон, навеянный храпом свернувшегося под боком Ланге.

Нет, сном оно не было. Проводив взглядом с топотом удаляющегося без пяти минут (уже без десяти, потому что Эсель теперь дважды подумает прежде, чем принять предложение) мужа с вырванной дверкой, он на всякий случай ущипнул себя снова.

Несколько сеансов с хорошим врачом, и в учебниках психиатрии через пару лет появится новый термин: ступор Гюнтера Ланге. Проще говоря, состояние оцепенения, вызванное крайней степенью придури совершенного поступка. Сопровождается отказом речевого аппарата ввиду разрыва любых связей с нервной системой. Читай: защитная реакция на происходящее.

Из гостиной раздался вскрик и звон разбитого стекла, и это вдруг в один момент вернуло его в чувство. Эсель рванул следом, влетел в комнату в полной решимости, но застыл. Опрокинутое кресло, перевернутый кофейный столик, веер осколков – останки его любимой вазы – и грязные следы босых ног на белом (тоже любимом) ковре, а в центре всего этого локального апокалипсиса Ланге, пытающийся смахнуть со своей головы воинственно клекочущего петуха. Петух, судя по всему, пытался доклеваться до веревочки, удерживающей уши Ланге на голове, но тот с яростью ветряной мельницы в сезон муссонов размахивал руками. Грозное оружие, как и надежда на то, что он вырубит дверкой сам себя, были потеряны.

А жаль, потому что с петухом ему точно удалось бы договориться.

— ГЮНТЕР! – крик получился настолько громким, что Эсель едва сам не вздрогнул, но не сбавил децибел. – ГЮНТЕР ЛАНГЕ! НЕМЕДЛЕННО ОСТАВЬ ЧЁРТОВУ ПТИЦУ В ПОКОЕ. А ТЫ!

Он ткнул пальцем в петуха, и тот замер с раскрытыми крыльями.

— Веди себя прилично в гостях, — хрипло закончил Эсель, справившись со вспышками воспоминаний. Куда менее яркими, чем те, что пришли к нему вместе с Ланге, но достаточными, чтобы узнать в несостоявшемся суповом наборе своего старого друга.