кинкейд [гоэтия]
Страница: 1
Сообщений 1 страница 6 из 6
Поделиться220-09-2026 17:07:23
— Felix Leroy Kinkade —
[Феликс Лерой Кинкейд]
ryan gosling
и когда наступит в мире беззаконие — вы все сказали себе,
что это всё в голове
Дата рождения и возраст:
04.04.1990, 29 лет.
Занятость:
Специалист по отделочным работам в компании «Plastertec»,
Автомеханик на полставки,
Достанет для тебя успокоительное.
___________________________________________________________
Связи: неизвестны.
Биография:
fear wears a smile but I'll be the last one laughing
Приют — ловушка. Лабиринт из коридоров, лестниц и комнат с узкими грязными окнами. Стены — мемориальные доски с именами, датами, напутствиями и угрозами. Феликс проводит кончиками пальцев по шершавой штукатурке и достаёт складной нож, чтобы увековечить себя в истории. Всего на пару лет. Позже, разыскивая информацию о Марко, он узнает, что приют снесли, как аварийное здание.
Ну, да. Штукатурка часто сыпалась прямо в кровать. Или в еду.
У них с Марко была банда из двух человек. Марко — мексиканец какого-то там полуамериканского происхождения, приехал с отцом по контракту, а потом тот (отец, не контракт) передознулся. «Тот ещё был bastardo», — сказал ему как-то Марко. Они прибыли в приют почти одновременно. Марко плохо говорил по-английски, Феликс не говорил в принципе, предпочитая односложное «да, нет». Марко взял его под крыло, а Феликс не очень-то возражал.
Tus axilas apestan a pepinos, — и ты уже сын инквизитора, демонолога или демона в глазах окружающих.
Иногда они изображали припадки, чтобы испугать впечатлительную воспитательницу. О том, что пугались даже не впечатлительные, они не подозревали.
Иногда припадки Марко были реальными. Феликс заставлял его считать и дышать, пока руки не переставали трястись.
В первый раз Феликс испугался. Потом привык.
Это у меня с детства, — просто сказал Марко. Оставалось только принять это как должное.
Из своего детства Феликс помнил ровным счётом нихера, словно кто-то выключил в его голове свет на одиннадцать лет жизни. Уже позднее, когда они с Марко открыли все прелести коктейля из травы, таблеток и разведённого медицинского спирта, он начинал рассказывать про картины. Восхищался игрой светотени, изящностью с которой были выписаны детали: живые, следящие за тобой глаза, шелестящие листья деревьев, шумящие волны, распадающиеся на отдельные мазки, если подойти ближе. Марко слушал внимательно, не пытаясь ухватиться в потоке сознания за рациональное зерно, и неизменно повторял, что лучше бы Феликс бегал по потолку с вывернутой шеей, честное слово.
Чудная идея долбить, чтобы вызвать ещё парочку воспоминаний, заканчивается ударной дозой налоксона и больничной койкой. А после комиссией и принудительным лечением в клинике, где время то тянулось бесконечно медленно, то заставляло исчезнуть из жизни целые недели.
За всё время Марко ни разу не навестил его.
hold your own, don't show no fear
Он провел на реабилитации почти год. Десять месяцев и девятнадцать дней, если быть точным. В центре ему дали положительную характеристику (спокойный, неконфликтный, исполнительный) и несколько направлений на работу — уборщик, подсобный рабочий, помощник автомеханика. Феликс выбрал третий вариант, но прежде бросился на поиски Марко, назад в приют. На месте приюта оказался ровно заасфальтированный пустырь.
«Временно расформирован».
И.
«Выделены деньги на строительство нового здания. Сроки строительства не обозначены».
Никакой информации о местонахождении архива, никаких следов и зацепок. Приют, как и Марко, как и его прошлое — растворилось в небытие. Первая паническая атака пришла посреди пустыря, где раньше недружелюбными окнами косилось обшарпанное здание приюта. Феликс дышал, считал и ждал, когда руки перестанут трястись, а потом просто ушёл, решив, что может устроить своей жизни очередной ребут.
Общаться с людьми оказалось несложно: здесь посмейся, там пошути, подъебни, дай в морду при необходимости, не пасуй. Первое время Феликс ловил себя на мысли, что копирует манеру разговора Марко: прищуриться, улыбнуться, побарабанить пальцами, подмигнуть — ты же понимаешь, как это работает, cariño. Постепенно это стало забываться. Не было никакого Марко, был Феликс — обаятельный сукин сын, у которого можно стрельнуть сигарету, прозрачный пакетик с маленькой таблеткой и интересную историю.
Через четыре года ему предложили постоянку в какой-то строительной фирме, и Феликс, в общем-то, был не против. Ему нравилось работать руками куда больше, чем головой. Голова иногда побаливала, редко — очень редко, после очередного коктейля из водки и викодина — приходили панические атаки. Феликс дышал, считал и перебирал чётки, купленные на какой-то автозаправке. Продолжал толкать траву — но осторожно, чтобы не попасться — и покуривал сам, пока его вежливо, во избежании получения тяжких телесных, не попросили перестать это делать хотя бы среди своих.
А потом по дичайшей глупости случилась тюрьма: драка в баре и найденный при шмоне налоксон без рецепта. Четыре года превратились в три благодаря рекомендациям (всё ещё спокойный, неконфликтный, исполнительный), а три — в два за хорошее поведение, ответственность и организованность в работе.
Замкнутое пространство нервировало его, но не сильнее, чем «che, gringo», брошенное каким-то мексом, когда он проходил мимо в столовой. Феликс боролся с запоздалой панической атакой ночью, считал про себя, но сбился на семьсот восьмидесяти семи. Сон тогда так и не пришёл. И на следующую ночь, и на третью, четвертую, пятую. Мекс не был похож на Марко — хотя бы тем, что был старше на добрый десяток лет — но Феликс совсем потерял сон. Ни счёт, ни добытые чётки, ни вымененная на услугу трава не приносила покоя. Феликс думал, что сойдет с ума, пока однажды утром, во время обхода, мекса — Андреаса — не нашли в прачечной с вспоротым животом. Когда обыскивали камеры, Феликс с замиранием сердца ждал, что именно под его матрасом найдут окровавленную заточку.
Под матрасом ничего не было. Феликс, сцепив зубы, считал до десяти, разглядывая трещины на стене, пока охрана не приказала опустить руки.
Странная херня случается, правда ведь?
fortune, smiling fate
После освобождения Феликс пришёл к Двейну: мне нужна работа, ты же знаешь, что я спокойный, неконфликтный, исполнительный, больше не торгую и не употребляю. (На работе). Чем планирую заниматься? Найти старого друга, остепениться. Херня случается, но я стал совсем другим человеком. Мне не нужны неприятности.
Только помощь.
Что-то пошло не так: А был ли мальчик?
___________________________________________________________
Предпочтения в игре:
1. Пишу от двух с половиной тысяч до пяти. Посты свыше обычно обхожу по кривой дуге, потому что ответно написать такие не способен.
2. Могу в спидпост, при горящей игре пишу через день/каждый день. Не дергаю на посты и не люблю, когда дергают меня.
3. Исключительно третье лицо. Сложно воспринимаю текст от первого, вообще не воспринимаю от второго. Не юзаю птицу-тройку, но к использованию другими отношусь спокойно.
4. Не умею играть эпизоды-болталки, не люблю быть ведущим для ведомого. Открыт для экшона, кровищи и распидорасило.5. Ненавижу иронию и списки.
Судьба персонажа: решим в процессе.
Поделиться320-09-2026 17:10:03
поскольку времени немного
я вкратце матом объясню
загадочен высокомерен [??/02/2019, е. левандовски] | не сотвори себе кумира [11/10/2019, д. висконти] | да чтоб ты сдох кричал висконти [04/02/2020, д. висконти] |
мне неприятна твоя рожа [11/02/2020, э. ливингстон] | да брось это легко как в детстве [14/03/2020, н. висконти] |
Поделиться420-09-2026 17:24:13
Эндрю рассказывает до смешного мало, и Феликс складывает новое знание к тому, что успел накопить. Всё ещё не может понять почему — потому что забудет, как только выйдет за порог — испытывает почти физическую потребность это запомнить.
Он может рассказать в ответ ещё сотни и сотни таких историй: дорогой дом, жена, дети и за фасадом красивой картинки — гниль, грязь, ненависть, созависимость и ещё много какого другого дерьма, о котором умалчивают пролайферы. Семья — это счастье. Не получилось быть счастливыми вдвоём? Заведите ребёнка. Не получилось с ребёнком? Ну, наверное, вы что-то делаете не так. Сходите к семейному психологу, устройте романтический вечер и прочее телевизионное дерьмо.
Феликс хочет спросить «Ты счастлив?», но не спрашивает. Ради всего святого, ответ абсолютно очевиден. Как и тысячи лет до, причина происходящего кроется в чьём-то несчастье. Личных драмах, распутывая которые, ты случайно (а может и намеренно) утягиваешь в водоворот окружающих людей, запуская цепочку событий, которая больше не поддаётся твоему контролю.
Как какая-то личная драма Эндрю Ливингстона привела к тому, что он подсел на наркотики. Пришёл седьмого февраля в бар и...
Сделал что-то.
Феликс не знает счастлив ли он сам. Снова думает о том, что это, скорее всего, их последняя встреча. Смотрит на мельтешащего перед глазами мужчину и не знает, чего хочет больше — усадить его назад на диван или присоединиться. Неосознанно подхватывает его движение — заразительное, как зевота, — и потирает кончик носа. Смеётся, глядя на собственные руки, поднимает голову, пытаясь поймать взгляд Эндрю.
— Эй, — говорит он излишне возбуждённо, сбросив с себя тягучее, тяжелое наваждение. — Эй, Эндрю, постой, — осекается на полуслове, сам не зная, что только что собирался предложить. Давай прогуляемся? А ещё мне кажется, тебя бесит вот тот стеллаж. Первая совместная покупка с женой после свадьбы? Давай разберем его к чёртовой матери. Вывезем за город и сожжём.
Забей на эту тупую суку, Эндрю.
У меня есть отличная идея.
Феликс подскакивает в кресле и почти перехватывает его за локоть, когда раздаётся стук. Громкий, требовательный — такой ни с чем не перепутаешь. Кинкейд замирает, задерживает дыхание, глядя на то, как медленно Эндрю приоткрывает жалюзи. Его не нужно просить дважды — распахивает окно и спрыгивает вниз, едва не заваливаясь набок. Колени мерзко чавкают по влажной земле: джинсам точно пизда.
Пришлось петлять между домами и красться половину пути. Ему не впервой экстренно сваливать. Проблема только в том, что у него нет карт-бланша Эндрю в виде чистенькой биографии. Его бы точно заперли под залог до установления личности: в конце концов, надо же с кого-то собирать налоги.
Но сегодня ему, наконец, везёт. Кварталы сменяют друг друга, но никто так и не кричит в спину «Эй! Остановитесь и медленно повернитесь ко мне лицом». Успокоившись, Феликс останавливается, чтобы закурить. Шумно, устало и облегчённо вздыхает, выдыхая дым вверх.
Отрешённо думает: надеюсь, что у...
Имя близко — протяни руку и схвати.
Имя — вот оно, рядом, дразняще мельтешит перед глазами.
Феликс помнит его лицо в мельчайших деталях: темнеющую радужку, изгиб губ, собирающуюся между бровей складку, лучи морщин в уголках глаз и даже прядь волос, небрежно упавшую на лоб, когда он взъерошил волосы.
Феликс не помнит его имени.
Вышвыривает недокуренную сигарету, заканчивая про себя оборвавшуюся мысль.
...этого парня всё хорошо.
Поделиться520-09-2026 17:30:30
Рука на груди должна оставить отпечаток. Ему не кажется, он уверен, что прикосновения Ливингстона должны приносить с собой боль физическую. Феликс задерживает дыхание и замирает — на всё время, что чужая ладонь покоится на груди, впитывая в себя неспокойное биение сердца. Какая-то нездоровая херня. В голове насмешкой звучит собственный голос: как будто ты только что это понял, Кинкейд. И следом отбивает дробью нервное: убери руку, убери руку, убери, блядь, свою ебучую руку.
Кажется, ему надо закинуться.
Прямо сейчас, немедленно.
Вздрагивает — эти слова, как пощечина. Он же не накурен? Нет, правда. Ливингстон часто несёт какую-то херню, но сегодня — просто отборною, не разбирая дороги. Феликс одеревеневше стоит посреди переулка, неотрывно глядя в лицо стоящего напротив человека. Машинально сжимает пальцы, сминая хрустящие купюры. Новенькие. Такие не таскают при себе наркоманы, с которыми ты торгуешь. Подготовился, Ливингстон?
— Ты несешь херню, — говорит он на вдохе и опускает плечи, когда Эндрю делает шаг назад. Мир срывается с мёртвой точки стремительно, возвращая его в реальность запахами, звуками, чужими шагами. Феликс промаргивается, поводит плечами, точно сбрасывая с них тяжелый груз. — И ломаешься как целка. Перепрыгнул на что-то потяжелее? Или решил завязать? Где твои десять банок томатного супа, придурок?
Пытается перекричать его, чтобы не слушать — и не слышать — сказанного. Компания пьяных парней задерживается на выходе, и кто-то даже тыкает в них пальцем. Феликс слишком занят, чтобы показывать им фак. Феликс пытается переварить сказанное. То, что всё же долетело сквозь поток собственного несвязного бреда.
Ты помнишь несколько вариантов одного и того же дня.
Он замирает и смотрит на Эндрю. На свои руки. На испещренную надписями стену. В ушах звенит — тонкий, мерзкий звук, как у неработающего телевизора. Обманывать себя больше не удастся — произошедшее не было трипом, ложным воспоминанием или сном. Не складывающиеся в единую картинку кусочки, наконец, собрались воедино. Он не сумасшедший, и Ливингстон тоже. Или же наоборот — они оба кончились от очередной дозы и этот разговор, на самом деле, просто очередной плод его воображения.
Кажется, ему надо завязывать с этим.
Прямо сейчас, немедленно.
Но как тогда объяснить чёртовы права? И запонку, которую он обменял на полтинник в ламбарде, а потом купил на него корм для Сеньора. И нездоровую привязанность, и иррациональную ненависть. Ему хватило странностей в своё время, но вселенная, кажется, решила снова провернуть трюк с его сознанием.
Феликс молча раскрывает пакетик, вытряхивает на ладонь таблетки и рывком закидывает в рот одну. Вторую зажимает между пальцев и подходит к опершемуся о стену Ливингстону.
— Да, — негромко подтверждает он. — Так и есть. Какого чёрта, Эндрю? — спотыкается об имя и шумно вздыхает. — Что ты об этом знаешь? Что ты знаешь?
Тепло пальцев начинает разъедать оболочку, оставляя на коже белесые потёки. Сегодня у него с собой была действительно качественная партия.
— Не выебывайся, — просит Феликс. — Тебе это нужно. Успокоишься и расскажешь мне всё. Пожалуйста.
Поделиться620-09-2026 17:38:03
— В дизайн не впишется, — флегматично отвечает Феликс и демонстративно скидывает ноги со стула на пол. Грохает кедами об пол, но Ливингстон даже бровью не поводит. Вот что с человеком делает дружба и длительная наркозависимость. Месяц-полтора назад Феликс легко бы отвлек его даже внезапным щелчком пальцев, но сейчас всё было... чуточку серьёзнее. Любой другой на его месте напрягся и завёл разговор «ты меня неправильно понял» и «пожалуйста, опусти оружие, оно мне мешает мне думать», но Феликс уже был в том состоянии, когда «думать» и «делать» — это два непересекающихся множества.
В полутёмной комнате, освещенной по классике жанра лава-лампой и дешёвым ночником из магазинчика всё за девяносто девять, Ливингстон выглядит пугающе нереалистично, как приход от тяжелого ЛСД. Красный размытый свет ореолом подсвечивает его фигуру, и Феликс отстранёно думает, что совсем не против, чтобы этот парень встречал его в Аду. Или отправлял туда.
Феликс растягивает губы в улыбке. Ему было п и з д е ц, просто невыносимо как хорошо. Попробуй кончить после долгого воздержания, умножь это на тысячу, но всё равно попадёшь пальцем в небо. Новая смесь, за которой он гонялся, чтобы попробовать и, наконец, соскочить со всего остального, оказалась куда лучше, чем ему описывали.
— Ты же классный, — Феликс возвращает комплимент двухмесячной давности и хлопает по продавленному дивану рядом с собой. — Умеешь решать проблемы, влился в бизнес, нашёл себе поставщиков. Быстро сориентировался, — в голосе совсем немного сквозит по-детски наивная обида. — Чудо, что не прибил ещё никого и, мой совет, лучше не начинай. Или начинай, но не с меня. Бессмысленное убийство, знаешь. Всё, что ты делаешь, должно иметь цель или нести выгоду, — прищелкивает пальцами и улыбается ещё шире. Блядская матерь, Virgen María, и прочие, как же ему было хорошо. — Но раз уж ты решил, bote pronto, то давай рассуждать логически. Вредил ли я тебе? Нет. Обманывал ли я тебя на деньги? Может быть, в самую первую нашу встречу, но ты сам понимаешь, что не наебешь — не проживешь. И я разве не исправился? Исправился, можешь мне поверить, amigo, я тебе такой мяумяу от сердца отрывал, что давно компенсировал и за моральный ущерб щедро накинул сверху.
Замолкает, делает жадный глоток яблочного (какого хера, Чад?) сидра из банки. Слишком жадный — горло сводит спазмом. Новый вдох, улыбка слаще выпитой шипучки. Ливингстон — как же охуенно помнить его имя — озадаченно молчит, потому что нормальные люди не реагируют так на предупреждающий щелчок предохранителя.
Он не замечает, что в комнате не осталось никого, кроме них.
— Хочешь потанцевать? — Феликс поднимается, запнувшись о стул. Хватается за спинку, ощущая кожей чужой взгляд и направленное в голову дуло пистолета. — Нет, серьёзно. Хотя кого я обманываю, какая музыка в этой дыре, Эндрю, — подходит ближе, медленно и нетвёрдо. — А я тебе отвечу — хуевая тут музыка.
Холодный металл давит в подбородок. Не трезвит. Хочется прижаться ещё сильнее, потому что всё лицо — горит.
— Давай я просто поделюсь с тобой, и потом мы поговорим как взрослые люди, — хрипло предлагает Феликс, вжимаясь щекой в дуло, как большой ласкучий кот. Глотку сушит. Эффект был убойным, но кратковременным. — Я же вижу, что тебя ломает.
* * *
Из каждого утюга советуют сказать «нет» самым токсичным вещам в своей жизни. Никогда не поздно начать жизнь с чистого листа и остальная психологическая херня. Феликс пытался сказать «нет». Нет мефедрону, нет торговле и нет просьбам Ливингстона. Тот слишком привык врываться в его жизнь и забирать всё то, что считал нужным. В эти моменты приходило ощущение дрейфа в открытом космосе без точки опоры — Ливингстон одним своим появлением превращал все заранее отрепетированные «пошёл ты» в «и че надо сделать». Их взаимодействие менялось стремительно, словно, кто-то постоянно подкручивал заводские настройки в их головах. Забывать, ненавидеть, подчиняться.
А единственный якорь, что оказался способен удержать его на месте, сейчас был далеко.
Хочется принять ещё. Сползти по стене, закрыть глаза и забыться. Но просьба-приказ «жду через пятнадцать минут внизу» набатом стучит в висках, мешая отключиться. Каждый шаг давался с трудом: налитые свинцом ноги отказывались воспринимать команды. Феликс заставлял себя идти вперёд, включить воду, умыться, выпить заранее заготовленный коктейль мексидола, анапрелина и цитрамона, запить это приторно-сладким сидром, схватить со стола бутылку с чьей-то (какая разница чьей, здесь всё общее) водой и спуститься вниз.
— Что в этот раз? — хрипло спрашивает Феликс, падая на пассажирское сидение чёрного форда. В висках всё ещё мерзко пульсировало, а глаза пекло, словно кто-то снова пшикнул в лицо перцовым баллончиком. Он зажимает бутылку между коленей, вытаскивает из кармана смятую пачку сигарет. — Покатать твою дочку на спине? Хуя с два, Ливингстон, меня давно седлают по-другому.
Сказанное доходит не сразу. Медленно ворочаясь пробирается в черепную коробку, оплетая растревоженный принятыми веществами разум. Лопаты. Лес. Лопаты. Лес. Как в дешевых триллерах, где всё начинается с просьбы закопать кого-то, а заканчивается смертью одного из участвующих, когда другой не справляется с всепоглощающим чувством вины.
— Блядь, — глухо произносит он и откидывает сигареты на торпеду. Игнорирует требование пристегнуться — почти ломает себя, чтобы просто ослушаться. — Ты ебанулся? Ты ебанулся, — бормочет он, подрагивающими руками вскрывая бутылку с водой. Только принятые нейролептики позволяют ему оставаться таким неестественно спокойным. — За дорогой следи! — рявкает и в несколько глотков отпивает половину. Горло спазмически сводит — ещё немного и его начнет тошнить.
Ливингстон подрезает кого-то — специально или случайно — и он стукается зубами о горлышко бутылки, расплескивая на себя недопитое. Раздражённо отфыркивается, одним движением вытирая подбородок. Вода затекает за шиворот, футболка противно липнет к груди. Феликс подавляет желание открыть окно и вышвырнуть бутылку на проезжую часть.
Но им, блядь, вообще нельзя привлекать внимание.
Смешно, что это единственное, о чём он сейчас может думать.
— В жопу себе засунь этот пистолет, — рычит Феликс, когда Ливингстон демонстративно отводит полы куртки. — Я что, сказал, что съебываю?
Сегодня он даже не пытается сказать ему «нет».
— Чаду, — нехотя возвращается к вопросу, после очередного выразительного взгляда. Косится в зеркало заднего вида. Насколько хотелось выпрыгнуть из машины на полном ходу, настолько же хотелось остаться. — Но он... что-то случилось? — понимает, что нет, не случилось, иначе выбора у него не было бы вообще. — Пиздец, чувак.
Закрывает глаза, делает глубокий вздох. Воздуха вдруг перестает хватать.
— Это он... там?
Страница: 1