Мать часто повторяла ему в детстве: Микки, не хватай такие большие куски, переешь и будет болеть живот.
А ещё: Микки, еду надо тщательно пережевывать, иначе ты можешь подавиться.

Мик кивал и сбавлял темп, нарочито медленно двигая челюстями, но как только мать отворачивалась — уничтожал содержимое тарелки за считанные секунды, не задумываясь о последствиях вроде несварения. Сейчас — спустя тридцать с хвостиком лет — Мик с налётом брезгливости рассматривал распластанный перед ним труп и думал о том, что мать, наверное, всё-таки стоило бы послушать.

Стремясь откусить от иденского пирога побольше, он недооценил «противника», быстро потеряв свою первую и пока единственную пешку.

— Ебучие федералы, — раздался за спиной свистящий шёпот одного из полицейских. Мик, не обращая внимания на недовольство копов, аккуратно переступил через зафиксированное табличкой место падения патронной гильзы и стянул с рук одноразовые перчатки. — Опять дело хер-знает-какой степени секретности. Заберут себе как пить дать, заберут!

— Да и пусть забирают, Майки. Тебя, бля, ебёт? Тем более, это не федералы, это... — окончание фразы Мик дослушивать не стал, закрывая за собой дверь в гостиную. Горло сдавило спазмом, а так некстати съеденный ужин рванул вверх и застрял где-то в глотке мерзким кисловатым комом. То, что Мик испытывал определённо не было жалостью — сожалением, может быть, но лишь от потери важного в его деле человека.

Он устало потёр переносицу и пожалел, что не прихватил с собой кофе. А потом представил, как пьёт свой сладкий флэт-уайт и шумно вздохнул. Нет, правильно, что не взял.

— Сэр, разрешите обратиться, сэр, — от этой наигранной военщины Мик едва не поморщился. Кажется, тень отца будет преследовать его в лучших традициях Шекспира, несмотря на то, что Маршалл-старший всё ещё жил и здравствовал на этом свете. Получив утвердительный кивок, коп продолжил:

— Мальчишка. Ну, тот, которого вы просили не допрашивать до вашего появления. Его Коллинз на кухне охраняет... В общем, мы не нашли при нём документов, только конверт с деньгами, предположительно украденный из квартиры убитого, — Мик — в который раз за сегодня — едва не возвёл очи горе. К топорной логике полицейских он получил аллергию ещё будучи практикующим адвокатом. Нет, он узнал конверт, который самолично отдавал убитому Доновану позавчера, но сейчас в его интересах было утопить эту версию сразу, не дав ей мелькнуть в отчётах.

— Вы видели, как он выходил из этой квартиры?

— Нет.

— Нашли следы его пребывания здесь?

— Нет.

— Он признался, что украл эти деньги у убитого?

— Нет.

— Тогда о чём может идти речь? — раздражённо поинтересовался Мик, мысленно делая зарубку: просмотреть отчёты и, по возможности, подкорректировать нежелательную информацию. — Мне нужно его допросить. Дело, по результатам проведения оперативных действий, будет передано в PIA для дальнейшего расследования. Скажите Коллинзу, — он всё-таки издал негромкий смешок. — Чтобы покинул свой пост.

В маленькой, пустой и необжитой кухне ярким белым светом горела лампочка. Мик чуть прищурился после полумрака гостиной, перевёл взгляд на ссутулившегося на табурете мальчишку и замер. На стуле, на ебаном стуле в ебаной конспиративной квартире, где пару часов назад пришили иденского информатора, сидел его сын.

Губы Мика дрогнули, выдавая волнение и недовольство. Вот только если другие родители бывают недовольны плохими оценками или дерьмовым поведением в школе, то Гленн взял выше и начал с приводов в полицию. Впрочем, ленточка «отец года» не светила ему при любом раскладе.

— Добрый вечер, — сухо поздоровался Мик, внимательно и цепко оглядывая Гленна на предмет повреждений. — Меня зовут Мик Маршалл, можно просто Мик, — он постарался придать голосу дружелюбный и весёлый тон, как если бы действительно пытался разговорить пойманного на горячем подростка. — А это, — Мик кивнул на вошедшего следом полицейского. — Мистер Эдвард Янг, и он зафиксирует наш разговор.

Мик едва заметно покачал головой, надеясь, что Гленн поймёт его.
Молчи. Я вытащу тебя, только молчи.

* * *

Мик не торопился. Маленькая кухонька оказалась очень тесной, но, вместе с тем, абсолютно пустой. Никаких случайно оставленных в раковине грязных кружек, вскрытых пачек с печеньем, забытых на подоконнике шариковых ручек и чахлых цветков в горшке. Он точно знал, что квартира была конспиративной, полицейские, вероятно, уже догадались. Гленн, судя по выражению его лица, тоже не упустил этот момент.

Умный пацан, этого было не отнять.

За равнодушным взглядом, которым Мик окинул «подозреваемого», скрывалась попытка понять насколько же сильно между ними было сходство, и мог ли мистер Эдвард Янг, в чьи обязанности, как раз, входила фиксация соблюдения пресловутых прав и законных интересов допрашиваемого лица, его заметить. Мик вдруг понял, что видит чересчур много «своего»: глаза — и разрез, и цвет, и даже то, как Гленн склонил голову набок, выражая вежливую заинтересованность в его словах. Мелкие движения, мимика — пугающе похожие, как если бы кто-то засунул их в копировальный аппарат и потом наложил на сгорбившегося на стуле подростка.

— По общему правилу всякое лицо признается компетентным давать свидетельские показания, если оно способно правильно воспринимать факты, давать о них адекватные показания, — Мик обогнул мальчишку и занял своё место на стуле напротив. Мистер Янг остался стоять рядом — стула ему не нашлось. — А также осознает важность даваемых показаний и необходимость дачи правдивых показаний. Вы осознаете необходимость дачи правдивых показаний? — резко спросил он, поймав взгляд сына. Да, Мик сделает всё, чтобы вытащить его, но юлить и играть с собой не позволит. — Полагаю, что да. В любом случае, если судом будет установлено, что вы не являетесь дееспособным в виду наличия каких-либо психических отклонений, ваши показания просто не будут иметь юридической силы. Стоит ли мне, к слову, до начала допроса напомнить Вам возраст уголовной ответственности?

Он чуть откинулся назад и смерил Гленна мрачным взглядом. Цитировать ему Кромптона* Мик не стал.

— Итак, вы имеете право...

— Сэр, — ожил за спиной Янг, и Мик обернулся, недовольно уставившись на него. Во-первых, у него были причины для недовольства — его, в конце-концов, вырвали из постели в час ночи для того, чтобы увидеть в качестве подозреваемого собственного сына. А во-вторых, он просто продолжал поддерживать образ того-ебучего-федерала. — Сэр, — сбился мужчина. — Вы забыли бланки допроса.

Мик отрывисто кивнул и движением руки остановил Янга, собравшегося было выйти за ними.

— Я сам принесу. Проследите за мистером... — он едва-едва поймал фамилию Гленна на кончике языка и мысленно выругался сам на себя. — За молодым мистером, — вывернул Мик и поднялся из-за стола.

Прямо за дверью топтался тот самый коронер с излишней фиксацией на военной теме. Мик едва не ударил его створкой, когда выходил, но тот успел отскочить и запнуться о журнальный столик. Весь этот цирк откровенно раздражал — только усилием воли он заставил себя не закатить глаза.

— Вы нашли что-то важное? — Мик позволил недовольству прорезаться в голосе. — Если нет, то сообщите мне позже. Желательно, в письменном виде.

— Нет, никак нет, сэр. Мы ничего не нашли. На мальчишку, в смысле. Подумал, что нужно это вам сказать, — с каждой произнесённой фразой Мик делался всё мрачнее, а уверенность, с которой ему это новость сообщали, убавлялась в геометрической прогрессии. Концовка и вовсе вышла нелепой.

— ...Сэр.

— Хорошо. Вы свободны.

Мик всё-таки позволил себе устало потереть висок. Значит, Гленна здесь не было. Или всё-таки был, но не оставил следов? Тогда вопросов к сыну возникало куда больше, чем он хотел задать изначально. Прихватив бумаги со стола, Мик вернулся на кухню и без предисловий начал зачитывать мальчишке его права и обязанности.

— Вам всё понятно? Требуется разъяснение отдельных положений? — дождавшись отрицательного движения головы, он удовлетворённо кивнул. — Представьтесь, назовите дату рождения, место жительства, место учёбы и работы, в том случае, если вы официально трудоустроены.

Пока Янг скрипел ручкой, Мик сверлил сына взглядом: мальчишка врал, не моргнув глазом. После им придётся поговорить, и очень серьёзно.

— Что вы делали в этой квартире? — отрывисто поинтересовался он, и тут же прикусил язык. Привычка формулировать вопрос так, чтобы получить самый выгодный ответ, практически въелась в подкорку.

Вот сейчас он и узнает, насколько в действительности Гленн умён.

* * *

Миллениум Миллс возвышалась на берегу безмолвным памятником промышленному перевороту. Серое, поеденное временем здание смотрело на него чёрной пустотой разбитых окон. Единственными яркими пятнами здесь были граффити: любовные послания, чьи-то имена, ярые призывы мир катиться к чёртовой матери и другие прелести подросткового нонконформизма. Мик в своей брендовой кожаной куртке смотрелся здесь так же уместно, как католический священник в гей-баре, но Гленн не дал ему времени — ни на раздумья, ни на подбор подходящей одежды.

Мик был уверен, что он позвонит. Мик целый месяц поднимал трубку на незнакомые номера. Не ощущал ни волнения, ни трепета, ни страха — просто знал, что когда-нибудь комбинация цифр будет принадлежать Гленну. Спустя ни один десяток принятых звонков так и случилось.

—  Алло? Мик Маршалл? — помехи, характерные для будочных телефонов, приглушили чужие слова. Мик стиснул корпус мобильника, борясь с дурным предчувствием. То, что мальчишка с сюрпризом он понял ещё во время допроса, но когда в его отрывистом, полном пауз монологе прозвучало упоминание информации для PIA, Мик сделал стойку. Откровенно говоря, он надеялся, что Гленн всё-таки не удержался, вернулся на место своего триумфа над коронерами и нашёл-таки там спрятанный Донованом мобильник. Но следующие слова резко охладили его пыл.

Может быть, не поставь он на кон информацию для PIA, Мик бы не поехал.
Может быть, не упомяни он об опасности, Мик не стал бы за него волноваться.
Может быть, не позвони он вообще, Мик потом нашёл бы его сам.

Две правды, одна ложь.

— Я буду через час, — просто ответил он. — Жди меня на месте и ничего не предпринимай, пока я не приеду. Ради всего святого.

Ах, если бы Мик только знал.

Он бросил арендованную машину за каменным забором фабрики и проскользнул между сломанными прутьями высоких кованных ворот. Под подошвами ботинок хрустела бетонная крошка и разбросанный строительный мусор. Тишина здесь была неестественно давящей, после шумных улиц Лондона, по которым Мик пронесся без нарушений одним только чудом. Гленн не сказал ни о том, где именно они встречаются. Ни о том, почему они встречаются именно здесь.

Мик рефлекторно коснулся внутреннего кармана куртки. Захватить пистолет он решился в самый последний момент — Гленн ведь мальчишка с сюрпризом, и после кражи со взломом его могло ждать кое-что посерьёзнее. А может быть, и уже ждало. Он остановился перед заколоченными железными дверьми и развернулся на каблуках, услышав торопливые шаги за спиной.

Гленн выглядел взволнованным и бледным. Мик выцепил взглядом ссадину на нижней губе и нахмурился, но не стал ничего говорить. По крайней мере, за ним не вышла парочка головорезов с бейсбольными битами на перевес. Впрочем, — добавил ехидный внутренний голос. — Ещё не вечер.

— Что нужно сделать? — вместо приветствия спросил он, шагнув навстречу. — И почему именно здесь?
* * *
in the silence on the street
in a town of concrete
there’s a man all alone in the gutter

Мик не стал предлагать помощь. Не сказал «если ты позвал меня просто, чтобы проверить приду ли я», только молча скользнул следом, прикрывая за собой скрипящую — этот скрип вдруг напомнил ему протяжный усталый вздох — железную дверь. В пустом, уходящем в тьму коридоре, и огромном, точно самолётный ангар, цехе, Гленн ориентировался так хорошо, что у Мика не осталось ни единого сомнения в том, что это место было выбрано неслучайно.

Мик мог бы съехидничать про не самое удачное место для хранения своих трофеев: заброшенный завод куда больше походил для мафиозных разборок, чем для схрона скабрёзных журналов и нескуреннных сигарет. По крайней мере, именно такими ему виделись ценности шестнадцатилетнего воришки. И тем неожиданнее для него стали слова Гленна об украденной записной книжке. Нет, всё же стоило почаще напоминать себе о том, что Гленн не был простым шестнадцатилетним воришкой.

Маршаллы, сын, на такую мелочь не размениваются.

— Любопытно, — сказал он себе под нос, не относя этот комментарий ни к чему конкретному. Внутренний голос приказал ему сделать стойку на том, кто именно разбил Гленну губу, но Мик отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи. Они договорились, что не будут играть в семью, и Мик здесь совсем не для того, чтобы вмешиваться в их внутренние разборки с отчимом.

...А, нет. Всё-таки для этого.

Но чем дольше Гленн говорил, тем больше Мик корил себя о том, что не копнул под его отчима глубже. Краткая выжимка из досье характеризовала Джо Бриджеса как нового святого: ни судимостей, ни штрафов, почти всю сознательную жизнь занимался волонтёрством. «Юношеская христианская ассоциация», «Армия спасения», «Общество милосердия» — список организаций занимал добрую часть выписки.

От белизны его пальто рябило в глазах, но истина, как всегда, притаилась далеко между строчек официальных отчётов.

Мик машинально забрал из его рук фонарик, отстранённо наблюдая за тем, как Гленн со знанием дела перемещался по комнате: сдвинуть скамейку, подобраться к вентиляционной трубе, открутить болты. Он оценил бы хитрость задумки, но его мысли были слишком далеко от происходящего здесь. Мик не заметил ни контейнера, ни свёртка, ни чего бы то ни было ещё, в чём Гленн мог прятать записную книжку.

Он просто достал её — оп, точно кролика из шляпы — и спустился со скамьи.

— Ты утверждаешь, что здесь какая-то важная информация, верно? И ты отдашь мне её в обмен на... что? — Мик по-птичьи склонил голову набок. Возможно, вся эта игра не стоила и выеденного яйца. Возможно, в этой книжке был только список номеров и какие-нибудь сентиментальные мелочи, а Гленн лишь преувеличивал её важность для того, чтобы у него был хоть какой-то стимул ввязываться в его дела.

В свете фонарика лицо Гленна выглядело мёртвенно бледным — ещё бледнее, чем оно было во время допроса. Мик видел тень страха, видел беглый, испуганный взгляд, слышал звон напряжения в его голосе — как у струны, которая вот-вот должна была лопнуть.

И это вдруг стало тем, что перевесило чашу весов.

— Впрочем, неважно. Повторю вопрос: что мне нужно сделать?